.RU

Юнг К. Г. Человек и его символы - страница 28


мы нуждаемся.

Это предисловие, хотя несколько затянутое, кажется мне необходимым для прояснения предмета нашего обсуждения. Когда нам приходится иметь дело с проблемами, мы инстинктивно сопротивляемся идти по пути, ведущему сквозь неизвестность и мрак. Нам нужны только несомненные результаты, при том мы совсем забываем, что такие результаты достижимы, лишь когда отважиться войти в темноту и снова выйти из нее. Но чтобы пройти через темноту, мы должны собрать все силы озарения, имеющиеся у сознания, и, как я уже отмечал, даже вооружиться предположениями, потому что при рассмотрении проблем психической жизни мы постоянно сталкиваемся с принципиальными вопросами, касающимися частных областей самых разно­образных сфер знания.

Мы беспокоим и раздражаем теолога в не меньшей мере, чем философа, врача — в не меньшей степени, чем учителя; мы даже нащупываем дорожку в области деятельности биологов и историков. Такое экстравагантное поведе­ние объясняется не самоуверенностью, а тем обстоятельством, что человече­ская психика представляет собой уникальную комбинацию факторов, которые одновременно являются предметом исследования разных направлений науки. А все потому, что науки вышли из человека и особенностей его конституции. Они являются симптомами его психики.

Следовательно, как только мы задаем себе неизбежный вопрос: "Почему человек в отличие от представителей животного мира вообще имеет пробле­мы?"—мы попадаем в замкнутое переплетение мыслей, узор которого созда­вался на протяжении столетий многими тысячами проницательных умов. Я не собираюсь брать на себя сизифов труд по совершенствованию этого ше­девра путаницы, но постараюсь внести свой скромный вклад в копилку под­ходов человека к решению этого важного вопроса.

Не может быть проблем без их осознания, а значит, и без сознания. Поэ­тому необходимо поставить вопрос иначе "Как впервые возникает сознание?" На этот вопрос никто не может ответить с уверенностью, но мы можем наблюдать маленьких детей в процессе формирования их сознания. Это доступно любому родителю, если он будет внимателен. А видим мы сле­дующее когда ребенок узнает кого-либо или что-нибудь, то есть когда он "знает" человека или вещь, тогда мы понимаем, что у ребенка появилось сознание, и, конечно, поэтому роковой плод в раю вырос именно на дереве познания.

Но что такое узнавание или "знание" в этом смысле? Мы говорим о "зна­нии" чего-либо, когда нам удается установить связь между новым восприяти­ем и уже существующим контекстом таким образом, что мы держим в созна­нии не только это восприятие, но также и части данного контекста. Сле­довательно, "знание" основано на воспринятой связи между психическим содержимым. Мы не можем иметь знания о содержимом, ни чем не связан­ном, и мы даже не можем осознать его присутствие, если наше сознание еще на самом низком уровне. Таким образом, первая стадия сознания, которую мы можем наблюдать, состоит в простом увязывании двух и более психиче­ских содержимых. На этом уровне сознание спорадично и ограничивается пониманием нескольких связей, когда содержимое позже не сохраняется в памяти.

Не подлежит сомнению, что в ранние годы жизни нет непрерывной памя­ти, есть только — и это самое большее — островки сознания, подобные от­дельным лампадам или освещенным объектам в кромешной тьме. Но эти островки памяти не идентичны тем самым ранним связям, которые просто восприняты; они содержат совокупность нового очень важного содержимого, связанного с восприятием самого субъекта, — так называемое эго.

Эта совокупность, подобно первоначальной, сначала просто воспринимает­ся, и по этой причине ребенок естественно начинает говорить о себе как об объекте — в третьем лице. Лишь позже, когда эго-содержимое, так называе­мый эго-комплекс, приобретает собственную энергию (вероятнее всего, в ре­зультате тренировки и практики), возникает чувство субъективности или "Са­мости". Видимо, в этот момент ребенок и начинает говорить о себе в первом лице. На этой стадии, вероятно, начинается непрерывность памяти. Следова­тельно, по своей сущности это будет непрерывная последовательность эго-воспоминаний.

На детской стадии сознания проблем еще нет ничто не зависит от субъ­екта, ребенок полностью зависит от своих родителей. Как будто он еще не полностью родился и окружен психической атмосферой своих родителей. Психическое рождение, а с ним и сознательная дифференциация от родите­лей, обычно имеет место лишь в период полового созревания, вместе с взры­вом сексуальности. Это физиологическое изменение сопровождается психиче­ской революцией. Ибо различные телесные проявления дают такой импульс эго, что оно часто начинает утверждаться без ограничения или умеренности. Иногда эту стадию называют "невыносимым возрастом".

До достижения этой стадии психическая жизнь индивида направляется главным образом инстинктивно, и практически не возникает. Даже когда внешние ограничения противоречат его субъективным импульсам, эти огра­ничения не приводят индивидуума к разладу с самим собой. Он подчиняется им или обходит их, оставаясь внутренне целостным. Он еще не знает состо­яния внутреннего напряжения, вызываемого проблемой. Такое состояние воз­никает только тогда, когда внешнее ограничение становится внутренним: ког­да импульс противопоставляется другому.

В психологической терминологии это будет выглядеть так: проблематичное состояние, внутренний разлад с собой возникает, когда бок о бок с совокуп­ностью содержимого появляется вторая совокупность равной интенсивности. Эта вторая совокупность благодаря величине своей энергии имеет функцио­нальное значение, равное значению эго-комплекса, мы можем даже назвать его другим, вторым эго, которое временно может даже вырывать первенство у первого. Это вызывает внутренний разлад — состояние, являющееся призна­ком проблемы.

Подытожим сказанное: первая стадия сознания состоит из простого узнавания или "знания" и представляет собой неупорядоченное или хаотическое состояние. Вторая стадия — стадия развитого эго-комплекса является абсолют­ной или монической. Третья являет собой еще один шаг углубления сознания и включает постижение разделенного, дуалистичного состояния.

Вот здесь мы и подходим к нашей действительной теме — проблеме стадий жизни. Прежде всего мы должны рассмотреть период юности. Он охватывает, в первом приближении, годы непосредственно после полового созревания и до периода середины жизни, который начинается в отрезке между тридцать пятым и сороковым годами.

Меня могут спросить, почему я начинаю со второй стадии жизни, словно нет проблем, связанных с детством. Сложная психическая жизнь ребенка яв­ляется, конечно, проблемой первостепенной важности для родителей, препо­давателей и врачей, но в нормальных условиях ребенок не имеет реальных собственных проблем. Ведь сомневаться в себе и быть в разладе с самим собой может лишь взрослый человек.

Все мы знакомы с источником проблем, которые возникают в период юности. Для большинства людей — это требования жизни, которые грубо кла­дут конец мечтаниям детства. Если индивидуум достаточно хорошо подготов­лен, то переход к профессии или карьере может пройти гладко, но если он подвержен иллюзиям, расходящимся с реальностью, тогда наверняка возник­нут проблемы. Все мы вступаем в жизнь, отталкиваясь от определенных пред­положений, которые иногда оказываются ложными, то есть не соответствуют условиям, в которых оказывается человек.

Часто это вопрос преувеличенных надежд, недооценки трудностей, необос­нованного оптимизма или негативной установки. Каждый может составить целый список ложных предположений, которые становятся источником появ­ления первых осознанных проблем.

Однако не всегда причиной проблем является противоречие между субъек­тивными предположениями и внешними факторами, так же часто причиной могут быть внутренние психические трудности. Они могут существовать даже в том случае, когда во внешнем мире дела идут успешно. Очень часто при­чиной является нарушение психического равновесия, вызванное половым ин­стинктом; в равной мере часто причиной становится чувство неполноценно­сти, возникающее из-за невыносимой чувствительности.

Такие внутренние конфликты могут существовать даже тогда, когда адапта­ция к внешнему миру была достигнута без видимого усилия. Иногда даже кажется, что молодые люди, которым пришлось вести трудную борьбу за существование, лишены внутренних проблем, тогда как те молодые люди, которые по тем или иным причинам не испытывали трудностей с адапта­цией, сталкиваются с сексуальными проблемами или конфликтами из-за чув­ства неполноценности.

Люди, у которых собственный характер порождает проблемы, часто явля­ются неврастениками, но было бы серьезной ошибкой смешивать существо­вание проблем с неврозом. Между этими двумя типами людей имеется четкое различие, которое заключается в том, что неврастеник болен потому, что он не осознает своих проблем, тогда как человек с трудным характером страда­ет от своих осознанных проблем, не будучи больным.

Если попытаться извлечь общие и существенные факторы из почти неис­черпаемого разнообразия индивидуальных проблем, обнаруживаемых в пери­од юности, то мы увидим во всех случаях одну характерную черту—более или менее явно выраженную привязанность к уровню сознания детских лет, сопротивление роковым силам внутри и вокруг нас, влекущим нас в мир. Что-то внутри нас стремится остаться ребенком, не осознавать или, в лучшем случае, сознавать только эго, отвергать все незнакомое или же подчинять его нашей воле ничего не делать или же предаваться жажде удовольствий и власти. Во всем этом есть что-то от инерции материи — это устойчивость предыдущего состояния, в котором диапазон сознания меньше, уже и эго­истичнее, чем в дуалистической фазе. Ибо здесь индивид сталкивается с не­обходимостью познать и принять нечто необычное и незнакомое в качестве части собственной жизни, своего рода "второго Я".

Существенной чертой дуалистической фазы является расширение жизнен­ного горизонта, которое встречается с яростным сопротивлением. Если быть совсем точным, такое расширение или диастола, как его назвал Гете, начина­ется задолго до этого—а именно при рождении, когда ребенок покидает узкую оболочку материнского тела. С тех пор оно устойчиво нарастает, пока не достигнет вершины проблематического состояния, когда индивидуум на­чинает бороться с ним.

Что же случилось бы с человеком, если он просто слился бы с кажущимся незнакомым "вторым Я", позволив предыдущему эго кануть в прошлое? Мы можем предположить, что это был бы вполне практичный шаг. Сама цель религиозного образования, начиная с запугивания Адама и вплоть до ритуа­лов возрождения у первобытных племен, заключается в преобразовании человеческого существа в нового, будущего человека, позволяя старому уме­реть.

Психология учит нас, что в определенном смысле в психике нет ничего старого, такого, что могло бы действительно и окончательно умереть. Даже Павел был оставлен с тернием во плоти. Каждый, кто защищает себя от нового и незнакомого, уходя в прошлое, приходит к такому же неврастени­ческому состоянию, что и человек, отождествляющий себя с новым и убега­ющий от прошлого. Единственное различие состоит в том, что один избав­ляется от прошлого, а другой — от будущего. В принципе, оба делают одно и то же: они укрепляют узкий диапазон сознания вместо того, чтобы сокру­шить его в борьбе противоположностей и построить более широкое и глу­бокое сознание.

Идеальным было бы достижение такого результата на второй стадии жиз­ни, но тут имеется загвоздка. С одной стороны, природе нет никакого дела до более высокого уровня сознания. С другой—общество не особенно-то оценивает эти духовные подвиги: его награды всегда даются за достижения, а не за индивидуальность, чаще всего последняя бывает награждена лишь посмертно. Эта ситуация подталкивает нас к особому решению: мы вынуж­дены ограничивать себя достижимым, обособлять те способности, которые ведут общественно активного индивида к раскрытию его подлинного потен­циала.

Достижение, полезность и т.д.—все это идеалы, которые, казалось бы, ука­зывают на выход из смятения проблематического состояния. Это путеводные звезды, направляющие нас в стремлении расширить и укрепить наше психи­ческое существование, — они помогают нам пустить корни в этом мире, но бессильны помочь в построении того более широкого сознания, которое мы называем культурой. В период юности, однако, этот курс вполне нормален и он при всех обстоятельствах предпочтительнее, чем сумбурные метания в хаосе проблем.

Следовательно, рассматриваемая дилемма часто решается следующим путем. Все, что дано нам прошлым, приспосабливается к возможностям и требова­ниям будущего. Мы ограничиваемся достижимым, и это означает отказ от всех других наших потенциальных психических возможностей. Кто-то утра­чивает при этом ценную часть своего прошлого, другой — ценную часть сво­его будущего. Каждый может вспомнить друзей или школьных товарищей, подающих большие надежды и идеалистов в юности, которые при встрече через много лет выглядят так, словно они росли сухими и зажатыми в тис­ках. Это примеры вышеупомянутого решения.

Но серьезные проблемы жизни никогда полностью не решаются. Бели все же создается впечатление, что они решены, это верный признак того, что что-то упущено. Похоже, что значение и цель проблемы состоит не в ее решении, а в нашей непрестанной работе над ней. Только это спасает нас от оглупления и остановки в развитии.

Точно так же решение проблем юности путем ограничения себя лишь достижимыми целями является временно эффективным и не долговечным в глубоком смысле средством. Конечно, завоевание себе места в обществе и такое преобразование своего характера, чтобы он более или менее подходил к такой форме существования, является во всех случаях значительным дости­жением. Эту борьбу, ведущуюся как внутри себя, так и во вне, можно срав­нить с борьбой ребенка за эго.

Эта борьба большей частью невидима, потому что ведется во тьме, но когда мы видим, как детские иллюзии, претензии и эгоистические привычки все еще липнут к человеку и в зрелые годы, становится чуть-чуть понятно, какая энергия участвовала в их формировании. Так же обстоит дело с идеа­лами, убеждениями, принципами и взглядами, которые в юности выводили нас в жизнь. За них мы боролись, страдали и одерживали победы. Они росли вместе с нами, и мы явно изменились, слившись с ними, мы стремились увековечить их и сделать само собой разумеющимися точно так же, как молодой человек утверждает свое эго вопреки этому миру и, зачастую, воп­реки самому себе.

Чем ближе мы подходим к середине жизни, и чем успешнее нам удается укрепиться в наших личных взглядах и общественном положении, тем боль­ше мы убеждаемся в том, что мы идем верным курсом, и в правильности наших идеалов и принципов поведения. По этой причине они переходят для нас в разряд вечных ценностей, и мы считаем добродетелью неизменную приверженность им. При этом мы упускаем из виду тот существенный факт, что общественно значимая цель достижима лишь ценой сокращения индиви­дуальности. Многие, слишком уж многие аспекты жизни, которые мы должны были бы испытать, пылятся ненужной рухлядью в кладовых памяти, но иног­да они тлеют невидимыми угольями под серой золой.

Статистические данные свидетельствуют об учащении психических депрес­сий у мужчин в возрасте около сорока лет и неврастенических осложнений у женщин чуть раньше. Мы видим, что в этой фазе жизни—между трид­цатью пятью и сорока годами—в человеческой психике происходит подго­товка важных изменений.

На первых порах перемены неосознанны и неуловимы. Скорее, это косвен­ные признаки перемен, вероятно, еще только зарождающихся в подсознании. Часто это похоже на легкое изменение в характере человека; в других случа­ях могут дать о себе знать некоторые черты, не появлявшиеся со времен детства, или же—наоборот, начинают ослабевать имеющиеся склонности и интересы человека, а вместо них появляются другие. С другой стороны, и это происходит очень часто, заветные убеждения и принципы человека, особен­но нравственные, начинают затвердевать и становиться все более жесткими до тех пор, пока где-то в возрасте около пятидесяти лет не наступит период нетерпимости и фанатизма. Как будто существование этих принципов оказа­лось под угрозой и потому возникла необходимость выделить их как можно больше.

Вино юности не всегда очищается с годами—иногда оно мутнеет. Все выше отмеченные явления могут лучше всего наблюдаться у довольно одно­сторонних людей, появляясь временами раньше, временами позже. Начало этих процессов, как мне кажется, у них часто задерживается из-за того, что их родители еще живы. В таком случае дело обстоит так, словно период юности чрезмерно затянулся. Это особенно проявлялось у мужчин, чьи отцы жили долго. Смерть отца обычно вызывала у таких людей внезапное и почти катастрофическое взросление.

Я знал одного набожного мужчину, церковного старосту, который, начиная с сорока лет стал проявлять растущую и под конец невыносимую нетерпи­мость в вопросах морали и религии. Одновременно его характер заметно ухудшился. Под конец его облик стал напоминать потемневшую и гнущуюся вниз опору церкви. Дожив так до пятидесяти пяти лет, однажды в полночь, сидя в постели, он сказал своей жене: "Ну, наконец-то я понял! Я просто негодяй!" Понимание этого факта не осталось без последствий. На склоне лет он вел буйный образ жизни и промотал большую часть своего состояния. Вот это человечище — из огня да в полымя!

Весьма частые невротические расстройства во взрослые годы все имеют одну общую черту: они стремятся пронести психологию юношеской фазы через порог так называемых лет осмотрительности. Кто не знает этих трога­тельных старых джентльменов, которым всегда необходим разогрев блюда их студенческих дней и которые могут придерживать пламя жизни лишь воспо­минаниями своей героической юности, но которые в остальном погрязли в безнадежно косном филистерстве? Да, у них есть, как правило, одно досто­инство, которое нельзя недооценивать — они не неврастеники, а лишь скуч­ные и стереотипные люди. Неврастеник—это скорее человек, у которого в настоящем никогда не ладится так, как бы ему хотелось, а потому он никогда не может насладиться и своим прошлым.

Как раньше неврастеник не мог избавиться от детства, так сейчас он не может расстаться со своей юностью. Он избегает печальных мыслей о при­ближающейся старости и, понимая невыносимость открывающейся перспек­тивы, всегда стремится жить в прошлом. Подобно тому, как незрелую лич­ность, детство которой затянулось, страшит неизвестное в этом мире и в человеческом существовании, так и взрослого человека страшит вторая поло­вина жизни. Словно его ожидают неведомые и опасные задачи или будто ему угрожают жертвы и утраты, которые он не желает принять, или как будто прожитая жизнь показалась ему вдруг столь прекрасной и ценной, что он не может расстаться с ней.

Может быть, подо всем этим скрывается страх смерти? Это не представля­ется мне слишком вероятным, потому что, как правило, смерть еще далеко в будущем, и, следовательно, является чем-то абстрактным. Опыт показывает нам, что основную причину всех трудностей этого переходного состояния скорее следует искать в глубоких и весьма особенных изменениях внутри психики.

Чтобы охарактеризовать это состояние, я хотел бы взять для сравнения суточное движение солнца, но только такого солнца, которое наделено чело­веческими чувствами и ограниченным сознанием. Утром оно поднимается из ночного моря бессознательного и взирает на обширный яркий мир, который простирается перед ним в пространстве, постоянно расширяющемся по мере того, как оно поднимается по небесному своду. В этом расширении своего поля деятельности, вызванного собственным подъемом, солнце обнаружи­вает свое значение: достижение максимально возможной высоты и мак­симально широкое распространение света и тепла видится ему целью. В этом убеждении солнце движется своим путем к невидимому зениту — невидимо­му, потому что его маршрут уникален и индивидуален, и кульминационную точку нельзя вычислить заранее. По достижении полудня начинается заход, а заход означает пересмотр всех идеалов и ценностей, лелеемых с утра. Солнце начинает противоречить самому себе. Получается, что оно должно не испускать лучи, а втягивать их. Свет и тепло уменьшаются и, наконец, исчезают.

Все сравнения неубедительны, но данное сравнение, по крайней мере, не хуже других. Французский афоризм обобщает это цинической констатацией: "Si jeunesse savait, si vieillesse pouvait" (Если бы юность хотела, если бы старость могла (.фр.).).

К счастью, мы не солнца восходящие и заходящие, иначе это негативно сказалось бы на наших культурных ценностях. Но внутри нас есть что-то подобное солнцу, и разговоры о заре и весне, о сумерках и осени жизни — это не просто сентиментальные слова. Таким образом мы выражаем психо­логические истины, и более того, физиологические факты, потому что изме­нение воздействия солнца после полудня влияет даже на организм. В частно­сти, среди южных рас можно наблюдать, что у пожилых женщин голоса становятся глубокими и грубыми, начинают пробиваться усики, появляются другие признаки огрубления, характерные для мужчин. С другой стороны, внешность мужчин оттеняется такими женственными чертами, как полнота и смягчение выражения лица.

В этнологической литературе имеется интересное сообщение об индей­ском воине-вожде, которому в среднем возрасте явился во сне Великий Дух. Дух объявил ему, что отныне он должен сидеть среди женщин и детей, носить женскую одежду и питаться женской пищей. Вождь последовал наказу, не утратив при этом своей авторитет. Это видение является истинным выра­жением революции в психике, происходящей в середине жизни человека, когда она начинает клониться к закату. Ценность мужчины и даже его тело пытаются измениться в свою противоположность.

Можно сравнить мужественность и женственность, включая их психиче­ские компоненты, с неким запасом веществ, которые в первой половине жизни расходуются не одинаково. Мужчина расходует большую часть муж­ских веществ и у него остается лишь небольшое количество женских, ко­торые должны теперь быть задействованы. У женщины, наоборот, остается не использованный запас мужественности, который идет в дело и активизи­руется.

Эта перемена даже более заметна в психической, чем в физической сфере. Как часто случается, что мужчина в сорок пять или пятьдесят лет свертывает свой бизнес, а его жена засучивает рукава и открывает небольшую лавку, где ее муж, в лучшем случае, выполняет обязанности чернорабочего. Имеется много женщин, у которых социальная ответственность и общественное со­знание пробуждаются лишь после сорока лет.

В современной деловой жизни, особенно в Америке, стали весьма обыч­ным явлением нервные срывы в возрасте между сорока и пятьюдесятью го­дами. Если изучить, кто стал их жертвой, обнаруживается, что у них произо­шел надлом мужского стиля жизни, преобладавшего до сих пор, после чего остаются женоподобные мужики.

И наоборот, можно наблюдать женщин в тех же самых областях деловой активности, у которых во второй половине жизни развивается необычно же­сткое мужское мышление, задвигающее на второй план чувства и сердеч­ность. Часто такие перемены сопровождаются несчастьем в браке, потому что нетрудно представить, что происходит, когда муж проявляет нежность чувств, а жена — остроту мышления.

Хуже всего во всем этом то, что интеллигентные и воспитанные люди проводят жизнь, даже не подозревая о возможности подобных метаморфоз. Абсолютно не подготовленные, они вступают во вторую половину жизни. Или, может быть, у нас есть школы для сорокалетних, которые готовят их к наступающей жизни и ее требованиям, подобно обычным школам, привива­ющим молодым людям первоначальное знание о мире? Нет, совершенно не­подготовленными мы вступаем во вторую половину жизни, хуже того, мы предпринимаем этот шаг с ложной уверенностью, что наши истины и идеа­лы будут служить нам и впредь.

Но мы не можем проводить сумерки жизни в соответствии с программой ее зари, ибо то, что было здорово на заре, становится мелким в сумерках, а утренние истины вечером становятся ложью. Слишком многих людей пре­клонного возраста я лечил и консультировал как психолог, и слишком часто заглядывал в тайники их душ, чтобы остаться равнодушным к этой фунда­ментальной истине.

Стареющим людям следует знать, что их жизнь вступила в период не подъ­ема и расширения, а сужения, подталкиваемого неумолимым внутренним процессом. Для молодого человека почти что грех или, по крайней мере, опасность — быть слишком занятым самим собою, а для стареющего человека уделять себе серьезное внимание является долгом и необходимостью. Искупав в своем свете весь мир, солнце отводит свои лучи, чтобы озарить себя. Вме­сто того, чтобы поступить аналогичным образом, многие пожилые люди предпочитают быть ипохондриками, скрягами, педантами, восхвалителями прошлого или даже вечными отроками — заменяя таким прискорбным обра­зом работу по самоозарению.

Такая участь неизбежно вытекает из заблуждения, что вторая половина жизни должна направляться принципами первой половины.

Я только что сказал, что у нас нет школ для сорокалетних. Но это не совсем верно. Наши религии всегда были такими школами в прошлом, но сколько людей считает их таковыми в настоящее время? Сколько нас, пожи­лых людей, было воспитано в таких школах и действительно было подготов­лено для второй половины жизни, для старости, смерти и вечности?

Человек определенно не перешагнул бы семидесяти- или восьмидесятилет­ний рубеж, если бы такое долголетие не имело значения для него как био­логического вида. Так и закат человеческой жизни должен иметь свое собст­венное значение, а не быть просто жалким придатком к заре жизни.

Значение рассвета человеческой жизни несомненно заключается в разви­тии личности, укреплении позиций во внешнем мире, размножении нашего биологического вида и в заботе о наших детях. Это очевидная цель природы. Но когда эта цель достигнута и более чем достигнута, будут ли добывание денег, расширение приобретений и продление жизни постоянно переступать все границы благоразумия и здравого смысла?

Тот, кто несет в сумерки закон утра или цель природы, расплачивается за это ущербом для своей души точно так же, как и подрастающий юноша, пытающийся перенести свой детский эгоизм во взрослую жизнь, заплатит за эту ошибку неудачей в обществе. Добывание денег, общественные достиже­ния, семья, потомство—все это не что иное, как чистая природа, но не культура. Культура располагается за пределами природных целей. Может быть, культура каким-то образом и является целью второй половины жизни?

В первобытных племенах мы видим, что старые люди почти всегда явля­ются хранителями тайн и законов, и именно в них сосредоточено культур­ное наследие племени. А как обстоит дело у нас? Где мудрость наших стари­ков, где их ценные секреты и видения? В большинстве своем наши пожилые стремятся соревноваться с молодыми. В Соединенных Штатах Америки счи­тается почти идеалом для отца быть братом своим сыновьям, а для матери, по возможности, быть младшей сестрой своей дочери.

Я не знаю, насколько эта путаница вызвана отторжением ранее имевшего место чрезмерного восхваления достоинств пожилого возраста и насколько — ложными идеалами. Несомненно, такие лжеидеалы существуют, и цели тех, кто их лелеет, вовсе не прогрессивны. Вот почему они всегда норовят повер­нуть назад. Можно согласиться с ними в том, что, действительно, трудно понять, какие еще цели могут иметься во второй половине жизни, если не хорошо известные цели се первой половины.

Продление жизни, полезность, продуктивность, обретение положения в об­ществе, умелое пристройство детей в выгодный брак или на тепленькое ме­стечко — разве этого недостаточно? К сожалению, все это не имеет достаточ­ного смысла и не является целью для тех, кто видит в приближении старости просто сокращение своей жизни и может воспринимать свои прежние идеа­лы лишь как что-то увядшее и износившееся.

Конечно, если бы они наполнили кубок жизни раньше и осушили его до дна, то сейчас чувствовали бы себя совершенно по-другому. И это проявля­лось бы во всем: они ничего не оставили бы позади, все перегорело, и тихая старость была бы очень желанной. Но мы не должны забывать, что лишь немногие люди избирают жизнь своим искусством, а ведь оно — самое выда­ющееся и редкое из всех искусств. Кому когда-либо удавалось выпить всю чашу с достоинством? Так что для многих людей слишком большая часть жизни остается непрожитой, — иногда это упущенные случаи или возможно­сти, которые им так и не удалось осуществить несмотря на все старания. Таким образом, они приближаются к порогу старости с неудовлетворенными потребностями, которые неизбежно обращают их мысленный взор назад, в прошлое.

Для таких людей особенно опасно оглядываться назад. Для них абсолютно необходимы перспектива и цель в будущем. Вот почему все великие религии обещают загробную жизнь, выдвигая неземную цель, которая позволяет брен­ному человеку прожить вторую половину жизни так же осмысленно, как и первую.

Для современного человека продление жизни и ее кульминация являются вполне вероятными целями, тогда как идея жизни после смерти кажется ему проблематичной или не заслуживающей доверия. Прекращение жизни, то есть смерть, можно принять как разумную цель лишь в том случае, когда существование настолько ужасно, что мы рады положить ему конец, или когда мы убеждены, что солнце клонится к закату, "чтоб страны дальние согреть", с таким же логическим постоянством, которое оно продемонстри­ровало при подъеме в зенит.

Но вера стала сегодня столь трудным искусством, что она оказалась за гранью возможного для большинства людей, и особенно для образованной части человечества. Они слишком привыкли к мысли о том, что в отноше­нии бессмертия и тому подобных вопросов существует несчетное число про­тиворечивых мнений и ни одного убедительного доказательства. И поскольку "наука" является модным словечком, которое, похоже, имеет вес абсолютного убеждения в современном мире, мы требуем "научных" доказательств. Но об­разованные люди, которым не чужд процесс мышления, очень хорошо знают, что доказательства такого рода не под силу философии. Мы просто не мо­жем знать о таких вещах абсолютно ничего.

Со своей стороны, хочу заметить, что по тем же самым причинам мы не можем знать также, происходит ли что-либо с человеком после смерти. Здесь недопустим ответ ни за, ни против. У нас просто нет определенных научных знаний об этом, чтобы ответить так или иначе, и, следовательно, мы нахо­димся в таком же положении, когда спрашиваем, есть ли жизнь на Марсе. И жителям Марса, если они там имеются, наверняка безразлично, подтверждаем ли мы или отрицаем их существование. Может, они там есть, а, может, и нет. Так же обстоит дело с так называемым бессмертием — и на этом мы с вами можем отложить рассмотрение данной проблемы.

Но тут просыпается моя совесть врача, побуждая меня сказать несколько слов, имеющих важное отношение к этому вопросу. Я не раз замечал, что целенаправленная жизнь в целом лучше, богаче и здоровее, чем жизнь бес­цельная, и что лучше двигаться вперед вместе с потоком времени, чем назад, против его течения.

Для психотерапевта пожилой человек, который не может распрощаться с жизнью, кажется таким же слабым и болезненным, как и молодой человек, который неспособен охватить жизнь в свои объятья. И конечно, очень часто виноваты в этом ребяческая жадность, страх, неуемное тщеславие и своенра­вие, встречающиеся как у молодых, так и стариков. Как врач, я убежден, что распознать в смерти цель, к которой можно стремиться, — это вопрос своего рода гигиены, если мне будет позволено употребить это слово в таком кон­тексте, и что уклонение от этой цели является каким-то нездоровым и не­нормальным явлением, которое лишает вторую половину жизни ее цели. Ис­ходя из этого, я считаю, что все религии, имеющие неземную цель, в высшей степени убедительны с точки зрения психической гигиены. Если я живу в доме, который, я знаю, обрушится мне на голову через две недели, все мои жизненные функции будут находиться под влиянием этой мысли, и, наобо­рот, если я чувствую себя в безопасности, я смогу жить в этом доме нор­мально и комфортабельно. Следовательно, с точки зрения психотерапии, бы­ло бы желательно думать о смерти лишь как о переходном периоде или как о части жизненного процесса, протяженность и продолжительность которого находятся за пределами наших знаний.

Хотя большинство людей не знает, почему организму нужна соль, все мы употребляем ее в силу инстинктивной потребности. То же самое происходит с психикой. До сих пор большая часть человечества ощущала с незапамятных времен потребность верить в продолжение жизни после смерти. Следователь­но, требования терапии ведут нас не на обочину, а на самую середину маги­стрального пути, проторенного человечеством. Вот почему наши мысли пра­вильны и находятся в гармонии с жизнью, хотя мы и не понимаем, о чем они.

Всегда ли мы понимаем, о чем думаем? Мы понимаем только такой вид мышления, который имеет форму простого уравнения, из которого вытекает лишь то, что мы в него заложили. Такова работа интеллекта. Но помимо указанного существует мышление изначальными образами или символами бо­лее древними, чем исторический человек, которые являются для него врож­денными с изначальных времен. Вечно живые, переживающие все поколения, они до сих пор составляют основу человеческой психики.

Прожить полноценную и наполненную жизнь возможно, лишь когда мы находимся в гармонии с этими символами; мудрость же представляет собой возврат к ним. Это вопрос не веры или знания, а лишь согласованности нашего мышления с изначальными образами бессознательного. Они являются непредставимыми матрицами всех наших мыслей, на чем бы ни сосредота­чивалось наше сознательное мышление.

Одной из таких изначальных мыслей является идея жизни после смерти. Наука и эти первообразы несоизмеримы. Они представляют собой иррацио­нальные данные, априорные условия воображения, которые просто существу­ют, а их цель и обоснование наука может изучать лишь a posteriori так, как она изучает, например, функцию щитовидной железы. До начала девятнадца­того столетия щитовидка считалась бесполезным органом просто потому, что не была понята. В равной мере и для нас было бы недальновидно считать эти первообразы бессмысленными. Для меня эти образы являются чем-то напоминающим психические органы, и я отношусь к ним с величайшим уважением. Иногда случается, что я вынужден сказать пожилому пациенту;

"Ваше представление о Боге или ваша идея о бессмертии атрофирована, сле­довательно, ваш психический метаболизм не в порядке". Древнее athanasias pharmakon — элексир бессмертия — представляет собой более глубокое и зна­чимое понятие, чем нам казалось.

В заключение я хотел бы вернуться ненадолго к сравнению с солнцем. Сто восемьдесят градусов дуги жизни делятся на четыре части

Первая четверть, лежащая к востоку,—это детство, состояние, в котором мы являемся проблемой для других, но еще не осознаем собственных про­блем. Осознанные проблемы заполняют вторую и третью четверти, тогда как в последней четверти, находясь в глубоко преклонном возрасте, мы вновь опускаемся в такое состояние, когда независимо от качества нашего сознания мы опять становимся некоторой проблемой для других. Детство и преклон­ный возраст, конечно, весьма различны, однако, у них есть одна общая чер­та — погружение в бессознательные психические явления. Поскольку ум ре­бенка вырастает из бессознательного, его психические процессы не сложно, хотя и не так легко, различить в отличие от таких же процессов у очень старого человека, который вновь погружается в бессознательное, все более исчезая в нем. Детство и старость — это стадии жизни без каких-либо осоз­нанных проблем, вот почему я и не рассматривал их здесь.

 

^ Инстинкт и бессознательное.

Карл Густав Юнг

Рассматриваемая тема имеет большое значение как для биологии, так и для психологии и философии. Но перед обсуждением связи инстинкта с бессоз­нательным, необходимо прежде всего четко определиться с терминологией.

Что касается определения инстинкта, то я хотел бы подчеркнуть значение реакции "все или ничего", сформулированной Риверсом; мне кажется, что эта особенность инстинктивной деятельности имеет особенно важное значение для психологической стороны проблемы.

Я ограничу себя этим аспектом вопроса, потому что не считаю себя ком­петентным рассматривать проблему инстинкта в его биологическом аспекте. Но пытаясь дать психологическое определение инстинктивной деятельности, я обнаруживаю, что не могу всецело положиться на критерий Риверса — реакцию "все или ничего" — по следующим причинам: Риверс определяет эту реакцию как процесс, интенсивность которого не зависит от условий, его породивших.

Это — реакция, имеющая некую собственную интенсивность, при любых условиях независимую от вызвавшего ее раздражителя. Но если рассмотреть психологические процессы сознания, задавшись вопросом, а есть ли среди них такие, интенсивность которых абсолютно несоразмерна силе раздражи­теля, то окажется, что их великое множество у любого человека. Например, вызванные пустяками эмоции, впечатления, преувеличенные побуждения, да­леко заходящие намерения и тому подобные явления. Отсюда вытекает, что эти процессы вряд ли можно классифицировать как инстинктивные, и пото­му нам следует поискать другой критерий.

Мы очень часто применяем слово "инстинкт" в обычной речи. Так, мы говорим об "инстинктивных действиях", имея в виду такое поведение, мотив и цель которого не осознаны полностью, и которое можно объяснить лишь скрытой внутренней необходимостью. Эту особенность уже отмечал англий­ский писатель Томас Рейд "Под инстинктом я подразумеваю природный им­пульс к некоторым действиям, совершаемым без какой-либо цели, обдумыва­ния или представления о том, что мы делаем". (Томас Рейд, Очерки об активных силах человека. Эдинбург. 1788. С. 103.)

Таким образом, инстинктивное действие характеризуется бессознательно­стью стоящего за ним психологического мотива в противоположность стро­го сознательным процессам, отличающимся непрерывностью осознавания их мотивов. Инстинктивное действие представляется более или менее внезапным психологическим явлением—своего рода прерыванием непрерывности со­знания. В этом отношении оно ощущается как внутренняя потребность, что фактически является определением инстинкта по Канту. (И.Кант, Антропология // Собр. соч. / Под ред. Э. Кассирсра. Берлин, 1912-1922. Т. 8. С. 156.)

Следовательно, инстинктивную деятельность следует отнести к специфи­ческим бессознательным процессам, доступным сознанию лишь через их результаты. Но если довольствоваться таким понятием инстинкта, то вскоре станет заметна его недостаточность: оно просто отделяет инстинкт от со­знательных процессов, характеризуя его как процесс бессознательный. Если же, с другой стороны, рассматривать бессознательные процессы в целом, будет видно, что все их невозможно классифицировать как инстинктивные, хотя в обыденной речи между ними не проводится различия. Если вы вдруг увидите змею и сильно испугаетесь, вы вправе назвать это инстинктивным импульсом, потому что он не отличается от инстинктивной боязни змей у обезьян.

Наиболее характерными качествами инстинктивного действия являются, прежде всего, единообразие явления и регулярность его повторения. Как удачно отметил Ллойд Морган, биться об заклад в отношении инстинктив­ной реакции также не интересно, как и в отношении завтрашнего восхода солнца.

С другой стороны, может также случиться, что кого-то постоянно охваты­вает страх каждый раз, когда он видит совершенно безобидную курицу. И хотя механизм страха в этом случае является таким же неосознанным импульсом, как инстинкт, мы должны, тем не менее, провести различие меж­ду двумя этими процессами.

В первом случае страх перед змеей представляет собой общераспростра­ненный целенаправленный процесс; второй же случай, если он вошел в при­вычку, представляет фобию, а не инстинкт, поскольку возникает изолирован­но и не является общей для всех особенностью. Существует множество дру­гих неосознанных побуждений такого рода: например, навязчивые мысли, музыка, неожиданные идеи и настроения, импульсивные эмоции, депрессии, состояния тревоги и т.д.

Такие явления бывают как у нормальных, так и у больных индивидов. Если они возникают только изолированно и не регулярно, то это не инстинктив­ные процессы, хотя их психологический механизм кажется соответствующим психологическому механизму инстинкта. Они могут быть описаны в терми­нах реакции "все или ничего", что можно легко наблюдать в патологических случаях. В психопатологии много таких случаев, где раздражитель вызывает некоторую стабильную и относительно не адекватную его силе реакцию, сравнимую с инстинктивной реакцией.

Все эти процессы следует отличать от инстинктивных. Инстинктивными могут быть названы только те бессознательные процессы, которые являются унаследованными и возникают единообразно и регулярно. В то же время им должен быть присущ признак вынужденной необходимости, рефлексивность такого рода, которая была отмечена Гербертом Спенсером. Такой процесс отличается от простого, сенсорно-моторного рефлекса лишь тем, что являет­ся более сложным.

Уильям Джеймс поэтому называет инстинктом, и не без основания, "про­стой возбуждающе-моторный импульс, вызванный предсуществованием неко­торой рефлексной дуги в нервных центрах" (У.Джеймс, Принципы психологии. Нью-Йорк, 1890: В 2 т. Т. 2. С. 391.). Для инстинктов, как и для ре­флексов, характерно единообразие и постоянство, а также неосознанность их мотиваций.

Вопрос о том, откуда возникают инстинкты и как они приобретаются, является исключительно сложным. Тот факт, что они всегда унаследованы, ничего не дает для объяснения их происхождения — он просто отодвигает проблему назад к нашим предкам. Широко распространена точка зрения, согласно которой инстинкты возникли в часто повторяющихся индивидуаль­ных, а затем всеобщих волевых актах. Это объяснение правдоподобно по­стольку, поскольку мы можем ежедневно наблюдать, как определенные усердно заученные действия постепенно становятся автоматическими благодаря постоянной практике.

Но рассматривая замечательные инстинкты, обнаруживаемые в животном мире, мы будем вынуждены признать, что элемент заучивания иногда совер­шенно отсутствует. В некоторых случаях невозможно даже представить, как вообще может иметь место заучивание и тренировка. Возьмем в качестве примера невероятно утонченный инстинкт размножения у бабочки юкка (Pronuba yuccasella) (А.К. фон Марилаун, Естественная история растений. Лондон, 1902: В 2 т. Т. 2. С. 156.). Цветы растения юкка раскрываются только на одну ночь. Бабочка берет пыльцу из одного цветка и делает из нее маленький шарик, затем она садится на второй цветок, раскрывает его пестик, отклады­вает свои яйца между тычинками и затем вводит шарик в воронкообразное отверстие пестика. Эту сложную операцию бабочка проделывает всего один раз в своей жизни.

Такие случаи трудно объяснить при помощи гипотезы о заучивании и тренировке. Поэтому недавно были выдвинуты новые способы объяснения, основанные на философии Бергсона и делающие упор на факторе интуиции. Интуиция — это бессознательный процесс, результат которого представляет собой вторжение бессознательного содержимого — внезапной идеи или пред­чувствия—в сознание. (Там же. Ч. 1. С. 26; 4.2. С. 220-223, 258-261.)

Это напоминает процесс восприятия, но в отличие от сознательной деятельности органов чувств и от самоанализа, восприятие является не­осознанным. Вот почему мы говорим об интуиции как об "инстинктивном" акте понимания. Она является процессом, аналогичным инстинкту, с той разницей, что инстинкт является целенаправленным импульсом для осущест­вления некоторого высокосложного действия, тогда как интуиция представля­ет собой бессознательное целенаправленное понимание крайне сложной си­туации.

Следовательно, в определенном смысле интуиция является противополож­ностью инстинкту, столь же удивительной, как он. Но нам никогда не следует забывать, что сложное или даже удивительное для нас является отнюдь не удивительным, а совершенно обычным для природы. Мы всегда склонны про­ецировать на вещи наши собственные трудности понимания, называя их сложными, тогда как в действительности они очень просты и не подозревают о наших интеллектуальных проблемах.

Обсуждение проблемы инстинкта было бы неполным вне связи с концеп­цией бессознательного, потому что именно инстинктивные процессы делают необходимой вспомогательную концепцию бессознательного. Я определяю бессознательное как совокупность всех психических явлений, не обладающих качеством сознания.

Это содержимое психики уместно было бы назвать "подпороговым", исходя из допущения, что каждый элемент этого содержимого должен обладать оп­ределенным энергетическим значением для того, чтобы вообще стать осоз­нанным. Чем меньше значение элемента сознательного содержимого, тем лег­че оно исчезает под порогом сознания. Отсюда следует, что бессознательное является вместилищем всех утраченных воспоминаний и всех элементов со­держимого психики, которые еще слишком слабы, чтобы стать осознанными.

Эти элементы являются продуктами бессознательной ассоциативной деятель­ности, которая также порождает сновидения. К ним следует добавить все более или менее намеренно подавленные мучительные мысли и чувства. Я называю сумму всех этих элементов "личностным бессознательным". Но кро­ме и сверх этого мы можем обнаружить среди бессознательных качеств та­кие, которые не приобретаются индивидуально, а наследуются, то есть инс­тинкты как импульсы к осуществлению необходимых действий без осознан­ной мотивации.

В этом, "более глубоком" слое мы также обнаружим априорные врожден­ные формы "интуиции", а именно архетипы ( Это первый случай, когда Юнг употребляет термин "архетип" (Archetypus). Ранее в своих работах он рассматривал то же понятие, используя термин "первообраз" (Urbild), который позаимствовал у Бюркхадта (См. работы: Символы трансформации // Собр.соч. Т. 5, 45. Примеч. 45; Два очерка по аналитической психологии // Собр. соч. Т. 7. $ 108.) восприятия и понимания, явля­ющиеся априорными детерминантами всех психических процессов. Если ин­стинкты вынуждают человека вести характерный для людей образ жизни, то архетипы ограничивают возможные способы его восприятия и понимания специфически человеческими рамками.

Инстинкты и архетипы, вместе взятые, образуют "коллективное бессозна­тельное". Я называю его "коллективным", потому что в отличие от личност­ного бессознательного оно состоит не из индивидуальных, более или менее уникальных, элементов, а из элементов универсальных и регулярно возника­ющих.

Инстинкт в своей основе является коллективным, то есть универсально и регулярно возникающим явлением, не имеющим ничего общего с индивиду­альностью. В этом качестве архетипы сходны с инстинктами и являются, как и они, коллективным феноменом.

На мой взгляд, вопрос об инстинктах нельзя рассматривать с психологиче­ской точки зрения без привязки к архетипам, потому что по сути они опре­деляют друг друга. Тем не менее, рассмотрение этой проблемы представляет­ся исключительно трудным из-за чрезвычайного разнообразия мнений отно­сительно роли инстинкта в человеческой психологии.

Так, Уильям Джеймс придерживается мнения, что человек переполнен ин­стинктами, тогда как другие исследователи сводят их к весьма малому числу процессов, едва отличимых от рефлексов, а именно: к некоторым движениям, характерным для младенца, особенным реакциям его конечностей, гортани, применению правой руки и образованию многосложных звуков. По-моему, это ограничение заходит слишком далеко, хотя оно и весьма характерно для человеческой психологии в целом.

Прежде всего, мы всегда должны помнить, что при рассмотрении челове­ческих инстинктов мы рассуждаем о самих себе и, следовательно, судим за­ведомо предвзято.

Нам гораздо удобнее наблюдать инстинкты у животных или дикарей, чем у самих себя. Это объясняется тем, что мы привыкли тщательно рассматри­вать свои собственные действия и находить им рациональное объяснение. Но это ни в коей мере не означает, что наши объяснения будут безукоризнен­ными, на самом деле это весьма маловероятно.

Нет необходимости в сверхчеловеческом интеллекте, чтобы увидеть сквозь мелководье нашего рационализирования реальный мотив — инстинкт, сто­ящий за ним.

В результате этого искусственного рационалиэирования нам может пока­заться, что нами управляют не инстинкты, а сознательные мотивы. Естествен­но, я не намерен утверждать, что в результате тщательной тренировки чело­век не добился частичных успехов в превращении своих инстинктов в воле­вые действия.

Инстинкт был приручен, но базисные побуждения еще остаются инстинк­тивными. Несомненно, мы преуспели в заворачивании целого ряда инстинк­тов в обертку рациональных объяснений настолько, что можем и не при­знать первоначальный мотив под многочисленными покровами. При таком подходе кажется, будто у нас практически не осталось никаких инстинктов. Но если применить критерий Риверса о неадекватной реакции типа "все или ничего" к человеческому поведению, мы обнаружим множество случаев воз­никновения неадекватной реакции.

Преувеличение является в действительности универсальной человеческой особенностью, хотя каждый заботливо стремится объяснить свои реакции исходя из рациональных побуждений. Подобной аргументации всегда бывает в избытке, но факт преувеличения остается. Чем же объяснить, что человек делает или говорит, дает или берет не ровно столько, сколько необходимо, разумно или оправдано ситуацией, а зачастую намного больше или меньше? Как раз тем, что в нем запущен бессознательный процесс, идущий своим чередом без помощи разума и потому—то превышающий меру рациональ­ной мотивации, то не доходящий до нес.

Это явление настолько единообразно и устойчиво, что мы можем считать его лишь инстинктивным, хотя никому в этой ситуации не понравится при­знать инстинктивность своего поведения. Поэтому я склонен считать, что человеческое поведение подвержено влиянию инстинкта в гораздо большей степени, чем обычно считается, и что нам свойственно слишком часто за­блуждаться в этом отношении в результате опять-таки инстинктивного пре­увеличения нашего рационализма.

Инстинкты —это типичные виды действий, и как только мы сталкива­емся с единообразными и регулярно возникающими видами действия и реак­ции, мы имеем дело с инстинктом, независимо от того, связан он с созна­тельным мотивом или нет.

Если мы интересуемся, много или мало у человека инстинктов, можно также поднять еще не рассматривавшийся вопрос о том, много или мало у человека первоначальных форм или архетипов психической реакции. Здесь мы сталкиваемся с той же трудностью, о которой я уже упоминал: мы на­столько привыкли оперировать общепринятыми и самоочевидными понятия­ми, что мы даже не осознаем, в какой степени они основаны на архетипических формах восприятия.

Подобно инстинктам, первообразы были еле различимы из-за чрезмерной дифференциации нашего мышления. Подобно тому, как некоторые биологи­ческие теории приписывают человеку небольшое число инстинктов, так и теория познания сводит архетипы к немногочисленным и логически ограни­ченным категориям понимания.

Платон, однако, отводит исключительно высокое значение архетипам как метафизическим идеям, "парадигмам" или моделям, тогда как реальные вещи у него являются лишь копиями этих идей-моделей.

Средневековая философия со времен Августина Блаженного, у которого я позаимствовал идею архетипа (Подлинный же термин "архетип", однако, встречается в произведениях Дионисия Ареопагита и в "Corpus Hеrmеticum"), вплоть до Мальбранша и Бэкона, продолжает придерживаться концепции Платона в этом отношении. Но у схоластиков мы встречаем мнение, что архетипы являются естественными образами, врезан­ными в человеческий разум и помогающими ему приходить к тому или иному суждению.

Так, Герберт Черберийский утверждает "Природные инстинкты — это выра­жение тех способностей, которые заложены в каждом нормальном человеке и через которые общие понятия, касающиеся внутреннего соответствия ве­щей, такие как причина, средство и предназначение вещей, добро, зло, кра­сота, удовольствие и т.д. приводятся в соответствие независимо .от аргумен­тирующего мышления"(Эдвард, Барон Герберт Черберийский, dе veritate, впервые опубликована в 1624 году, перевод Мейрика Г.Каррс. Исследования Бристольского университета, 6 (Бристоль, 1937). С.122.).

Со времен Декарта и Мальбранша метафизическое значение "идеи" или архетипа постоянно ослабевало. Она превратилась в "мысль", внутреннее ус­ловие познания, как это четко сформулировал Спиноза: "Под «идеей" я пони­маю духовное понятие, образуемое душой постольку, поскольку она является вещью мыслящей"(См.: Бенедикт Спиноза, Этика / Пер. Андрс Бойля. Лондон, Нью-Йорк, 1934. С 37.). Наконец, Кант низвел архетипы до ограниченного числа категорий понимания. Шопенгауэр продолжил процесс упрощения, одновре­менно придав архетипам почти платоническое значение.

Даже в этом слишком беглом описании мы вновь видим работу топо само­го психологического процесса, который скрывает инстинкты под покровом рациональных мотиваций и преобразует архетипы в рациональные понятия. В таком обличье лишь с трудом можно распознать архетип.

И все-таки манера, в которой человек строит внутреннюю картину мира, является, несмотря на все различие деталей, такой же единообразной и регу­лярно повторяющейся, как его инстинктивные действия. Ранее мы были вы­нуждены постулировать понятие инстинкта, определяющего или регулирую­щего наши сознательные действия, точно так же мы должны прибегнуть теперь к понятию фактора, определяющего виды понимания, увязав это понятие с единообразием и регулярностью наших восприятии.

Именно этот фактор я называю архетипом или первообразом. Первообраз, вероятно, уместно определить как восприятие инстинктом самого себя или как автопортрет инстинкта, точно так же, как сознание — это внутреннее вос­приятие объективного жизненного процесса.

Как сознательное понимание придает нашим действиям форму и направ­ление, так и бессознательное понимание через архетип определяет форму и направление инстинкта. Если мы называем инстинкт "утонченным", тогда "интуиция" (или другими словами, понимание через посредство архетипа), которая приводит архетип в действие, должна быть чем-то невероятно точ­ным. Таким образом, бабочка юкка должна нести внутри себя, так сказать, образ ситуации, "приводящей в действие" ее инстинкт. Этот образ позволяет ей "распознавать" цветок юкки и его структуру.

Предложенный. Риверсом критерий "все или ничего", помог нам обнару­жить действие инстинкта повсюду в человеческой психологии, и не исключе­но, что понятие, первообраза сыграет такую же роль по отношению к дейст­виям интуитивного понимания. Интуитивную деятельность легче всего на­блюдать у первобытных людей. Здесь мы постоянно сталкиваемся с опреде­ленными типическими образами и мотивами, лежащими в основе их мифо­логии. Эти образы являются аутохтонными и возникают со значительным постоянством; повсюду мы обнаруживаем идею волшебной силы или вещест­ва, духов и их деяний, героев и богов, легенды о них.

В великих, мировых религиях мы видим совершенство этих образов и в то же время нарастающее их обволакивание рациональными формами. Они по­являются даже в точных науках в качестве основы некоторых незаменимых вспомогательных понятий, таких как энергия, эфир и атом. В философии Бергсон возрождает первообраз на примере своего понятия "duree creatrice", которое можно встретить так же у Прокла и, в его оригинальной форме, у Гераклита.

Аналитическая психология постоянно имеет дело с расстройствами созна­тельного понимания как у нормальных, так и у больных людей, вызванного наслаиванием архетипических образов. Неадекватные из-за вмешательства ин­стинктов действия вызываются интуитивными видами понимания, управляе­мыми архетипами, и ведут чаще всего к возникновению чрезмерно интенсив­ных и нередко искаженных впечатлений.

Архетипы являются типичными видами понимания, и где бы мы. не встретились с единообразными и регулярно возникающими формами пони­мание, мы имеем дело с архетипом, независимо от того, узнаваем или нет его мифологический характер.

Коллективное бессознательное состоит из суммы инстинктов и их корре­лятов — архетипов. Так же как и инстинктами, любой человек обладает и запасом архетипических образов. Наиболее впечатляющим доказательством этого является психопатология умственных расстройств, характеризующихся вторжением коллективного бессознательного. Так обстоит с шизофренией: здесь мы часто можем наблюдать явление архаических импульсов в сочета­нии с безошибочно узнаваемыми мифологическими образами.

С моей точки зрения, невозможно сказать, что первично—понимание си­туации или импульс к действию. Мне кажется, что они являются аспектами одного и того же жизненного процесса, который мы вынуждены рассматри­вать как два различных процесса только для удобства понимания.

 

^ Концепция коллективного бессознательного

Карл Густав Юнг

Вероятно, ни одна из моих эмпирических концепций не сталкивалась с та­ким глубоким непониманием, как идея коллективного бессознательного. Ниже я попытаюсь дать: (1) определение этой концепции, (2) описание ее значе­ния для психологии, (3) объяснение метода доказательства и (4) пример.

 

1. Определение

Коллективное бессознательное представляет собой часть психики, которую в терминах отрицания можно отличить от личностного бессознательного по тому факту, что первое не обязано своим существованием, в отличие от по­следнего, личному опыту и, следовательно, не является индивидуальным при­обретением. Если личностное бессознательное состоит в основном из эле­ментов, которые одно время осознавались, но впоследствии исчезли из со­знания в результате забывания или подавления, то элементы коллективного бессознательного никогда не были в сознании и, следовательно, никогда не обретались индивидуально, а своим существованием обязаны исключительно наследственности. Личностное бессознательное состоит главным образом из комплексов, тогда как содержание коллективного бессознательного составля­ют в основном архетипы.

Понятие архетипа, которое является неотъемлемым коррелятом идеи кол­лективного бессознательного, указывает на существование определенных форм психики, которые, как видится, присутствуют всегда и везде. В мифо­логических исследованиях их называют "мотивами"; в психологии первобыт­ных людей они соответствуют концепции Леви-Брюля о "коллективных пред­ставлениях", а в области сравнительной религии они были определены Гу­бертом и Мауссом как "категории воображения". Адольф Бастиан давно уже называл их "элементарными" или "первичными мыслями".

Приведенные ссылки призваны продемонстрировать, что моя идея об архетипе (буквальное значение — предсуществующая форма) не стоит особ­няком, а является чем-то признанным и встречающимся в других областях знания.

Итак, мой тезис заключается в следующем: помимо нашего непосредствен­ного сознания, которое носит целиком личностный характер и которое мы считаем единственной эмпирической психикой (даже если рассматривать личностное бессознательное как приложение), существует вторая психическая система коллективного, универсального и безличного характера, идентичная у всех индивидов. Это коллективное бессознательное не развивается индиви­дуально, а наследуется. Оно состоит из предсуществующих форм — архетипов, которые могут стать лишь вторично осознанными и которые задают форму элементов психического содержимого.

 

^ 2. Психологическое значение коллективного бессозна­тельного

Медицинская психология, выросшая из профессиональной врачебной практи­ки, настаивает на личностном характере психики. Здесь я имею в виду воз­зрения Фрейда и Адлера. Это психология личности и ее этиологические или причинные факторы рассматриваются почти полностью как личностные по своей природе. Тем не менее, даже эта психология основана на определен­ных всеобщих биологических факторах, например, половом инстинкте или потребности в самоутверждении, которые ни в коей мере не являются чисто индивидуальными особенностями. Она вынуждена делать это, потому что претендует на роль науки, объясняющей явления.

Ни одно из этих представлений не отрицает существования априорных инстинктов, общих для человека и животных, или что они оказывают важное влияние на психологию личности. Однако инстинкты являются безличностными, повсеместно распространенными факторами динамического или мотивационного характера, которые настолько часто не воспринимаются сознани­ем вовсе, что перед современной психотерапией стоит задача помочь паци­енту в их осознании.

Более того, инстинкты по своей природе являются не расплывчатыми и неопределенными, а особым образом оформившимися мотивационными си­лами, которые преследуют свои собственные цели задолго до какого-либо осознания, а затем независимо от степени осознания. Следовательно, они образуют очень близкий аналог архетипам — настолько близкий, что дают весомые основания предположить, что архетипы суть неосознанные образы самих инстинктов или, другими словами, что они являются моделями инс­тинктивного поведения.

Таким образом, гипотеза коллективного бессознательного является не бо­лее смелой, чем допущение существования инстинктов. Обычно люди готовы допустить, что человеческая деятельность весьма подвержена влиянию инс­тинктов совершенно независимо от рациональных мотиваций сознающего разума.

Если же предположить, что наше воображение, восприятие и мышление в равной мере подвержены влиянию врожденных и универсально существую­щих элементов, то при вдумчивом рассмотрении, я полагаю, в этом предпо­ложении можно усмотреть не более мистицизма, чем в теории инстинктов. Хотя мою концепцию не раз упрекали в мистицизме, я должен еще раз подчеркнуть, что концепция коллективного бессознательного является не умозрительной, не философской, а чисто эмпирической. Сущность данного вопроса проста — существуют или не существуют подобные бессознательные универсальные формы? Если они существуют, тогда имеется область психики, которую можно назвать коллективным бессознательным.

Правда, определить коллективное бессознательное не всегда просто. Недо­статочно указать на зачастую очевидный архетипический характер проявле­ний бессознательного, ибо они могут быть обязаны своим возникновением обретениям языка и образования. При этом должна быть исключена криптомнезия, что в некоторых случаях почти невозможно.

Несмотря на все эти трудности, имеется немало примеров, иллюстрирую­щих аутохтонное возрождение мифологических мотивов, что выводит дан­ную проблему за рамки рациональных сомнений. Но если бессознательное существует, то психология обязана принимать его в расчет и подвергать бо­лее острой критике этиологические теории, целиком опирающиеся на лич­ность.

Мою мысль лучше всего пояснить на конкретном примере. Читатель, на­верное, знаком с анализом Фрейда картины Леонардо да Винчи "Святая Анна с Девой Марией и Христом". Фрейд интерпретирует эту знаменитую картину исходя из того факта, что у самого Леонардо было две матери. Причин­ная связь в данном случае имеет личный характер. Мы не будем останав­ливаться на том факте, что картина эта далеко не уникальна, да и Святая Анна приходилась Христу бабушкой, а не матерью, чего требует фрейдовская трактовка.

Отметим лишь, что очевидно личностный фактор здесь переплетается с безличностным мотивом, хорошо известным и в других областях. Речь идет о мотиве двойной матери — архетипе, встречающемся во многих вариантах в мифологии и религии, и составляющего основу многих "коллективных пред­ставлений". Необходимо остановиться и на мотиве двойного происхождения, то есть происхождения от человеческих и божественных родителей, как в случае с Гераклом, обретшим бессмертие благодаря усыновлению Герой. То, что было мифом в Древней Греции стало, в сущности, ритуалом в Древнем Египте: по своему происхождению фараон был и человеком, и божеством. На стенах родильных палат храмов египетских фараонов сохранились фрески тех времен, изображающие святое зачатие и рождение. Из них следует, что фараон рождался дважды.

Именно эта идея лежит в основе всех таинств рождения, включая и хри­стианство. Сам Христос является "дважды рожденным": через крещение в Иордане он был воскрешен и вновь рожден из "воды и духа". Вот почему в католической литургии купель символизирует "лоно церкви", и именно так она именуется по сей день в современном католическом воспевании "Благо­словении купели", которое мы слышим в святую субботу перед Пасхой. Более того, согласно раннехристианским и гностическим представлениям, дух, явив­шийся в виде голубя, толковался как София-Сапиенция — Мудрость и мать Христова. Благодаря этому мотиву двойного рождения у детей есть теперь крестные отцы и матери, вместо добрых или злых фей, которые при рожде­нии магически признавали их "своими" с помощью благословений или про­клятий.

Идея о втором рождении встречается повсюду и в любые времена. При зарождении медицины она была магическим средством исцеления; в круп­нейших религиях — основным мистическим опытом; основополагающей идеей средневековой оккультной философии. Наконец, она появляется в фор­ме детских фантазий у многих детей, считающих, что их родители — не на­стоящие, а приемные. Бенвенуто Челлини рассказывает в своей биографии, что в детстве думал точно так же.

В настоящее время не может быть и речи о том, что люди, которые верят в двойное происхождение, на самом деле всегда имеют двух матерей, или, напротив, что люди, разделившие судьбу Леонардо да Винчи, заразили чело­вечество своим комплексом. Скорее мы согласимся с предположением, что повсеместное явление мотива двойного рождения наряду с фантазиями о двух матерях, отвечает насущной человеческой потребности, которая и отра­жается в этих мотивах.

Если Леонардо да Винчи действительно изобразил на картине своих двух матерей в образах Святой Анны и Марии, что вызывает у меня большие сомнения, то он, в таком случае, изображал лишь нечто, во что верили мил­лионы людей до и после него.

Символ грифа, также рассмотренный Фрейдом в упомянутой работе, добав­ляет правдоподобия этой точке зрения. В одном из объяснений Фрейд ссы­лается на источник символа — книгу Гораполло "Иероглифика", которая была широко распространена во времена Леонардо. В ней сообщалось, что грифы бывают только женского рода и символизируют материнское начало. Зачина­ют они от ветра (пневмы) — это слово приобрело значение "духа" главным образом под воздействием христианства. Даже во времена описания чуда в день Святой Троицы слово "пневма" все еще имело двойное значение — ветра и духа.

С моей точки зрения, этот факт прямым образом подводит нас к мысли о Марии, бывшей девственной по природе и зачавшей от пневмы, подобно грифу. Более того, согласно Гораполло, гриф также символизирует Афину, выпрыгнувшую прямо из головы Зевса без мучительных родов. Она была девственна и знала лишь духовное материнство. Все это — иносказание о Ма­рии и мотиве воскресения. Нет и намека на то, что Леонардо хотел выразить своей картиной нечто иное. Если и предположить, что он отождествлял себя с Христом-ребенком, то, скорее всего, он выражал мифологический мотив двойной матери, но не свою личную ситуацию. А взять многих других худож­ников, которых вдохновляла эта же тема? Очевидно, далеко не у каждого из них было две матери.

Давайте рассмотрим случай Леонардо с точки зрения невроза и допустим, что пациент с материнским комплексом страдает от заблуждения, что причи­на его невроза заключается в том, что он действительно имел двух матерей. С частной точки зрения можно было бы признать, что он прав, и, тем не менее, это совершенно не так. Ибо в действительности причиной его невроза была бы реактивация архетипа двойной матери, причем независимо от того, имел ли он одну мать или две. Ведь, как мы уже увидели, этот архетип действует индивидуально и в историческом плане не имеет какой-либо связи с редкими случаями двойного материнства.

Удовлетвориться таким простым и чисто личным объяснением было бы в данном случае весьма заманчиво, однако, эта гипотеза является не только неточной, но и абсолютно неверной. Конечно, врачу, имеющему только ме­дицинскую подготовку и первый раз слышащему о мотиве двойной матери, трудно понять, как этот мотив мог обладать настолько большой силой, чтобы вызвать эффект травматического состояния. Если рассмотреть огромные си­лы, скрытые в мифологической и религиозной сфере человека, этиологиче­ское значение архетипа покажется менее фантастическим. Во многих случаях невроза причина расстройства заключается в недостатке взаимодействия этих движущих сил в психической жизни пациента.

Тем не менее, личностная психология, сводящая все только к личностным проблемам, лучше всего использует свои наработки для отрицания существо­вания архетипических мотивов, и даже пытается их уничтожить посредством личностного психоанализа. Я рассматриваю это как довольно опасную тен­денцию, которую невозможно оправдать с медицинской точки зрения. Сегод­ня намного лучше, чем двадцать лет назад, видна природа задействованных сил. Мы являемся свидетелями того, как целая нация возрождает старинную символику, древние религиозные ритуалы, и того, как эти массовые настрое­ния катастрофическим образом влияют на жизнь отдельно взятой личности, "революционизируя" ее ( Имеется в виду, конечно, гитлеровская Германия. —Авт.). И сегодня человек прошлого жив в нас в такой степени, какая нам и не снилась до войны; ведь, в конечном счете, в чем заключается судьба великих народов, как не в суммарном результате индиви­дуальных психических перемен?

Когда невроз является лишь частной проблемой, корни которой упираются исключительно в индивидуальные причины, архетипы в данном случае не играют никакой роли. Но если проблема заключается во всеобщей несовме­стимости или других опасных обстоятельствах, ведущих к появлению невроза у сравнительного большого числа индивидов, возникает предположение о действии архетипических созвездий.

Поскольку в большинстве своем неврозы являются не просто предметом личной озабоченности, а социальным феноменом, приходится допустить, что и в данном случае действуют созвездия архетипов. Активизируется соответ­ствующий ситуации архетип, и наружу вырываются скрытые в нем раз­рушительные и опасные силы, что порой ведет к непредсказуемым послед­ствиям.

Люди, ставшие жертвой воздействия архетипа, способны на любое безумие. Если бы тридцать лет назад кто-нибудь осмелился предсказать, что наше психологическое развитие направлено к возрождению средневековых пресле­дований евреев, что Европа вновь содрогнется перед римскими фасциями и поступью легионов, что люди вновь будут отдавать честь по римскому обы­чаю, как два тысячелетия тому назад, и что архаическая свастика вместо христианского креста будет увлекать вперед миллионы воинов, готовых на смерть, — такой человек был бы освистан как несостоявшийся мистик.

Что же происходит сегодня? Как это ни удивительно, но весь этот абсурд является страшной действительностью. Частная жизнь, частная этиология и сугубо индивидуальный невроз превратились почти в фикцию в современном мире. Человек прошлого, живший в мире архаических "коллективных пред­ставлений", возродился вновь в самой видимой и болезненной реальности, причем произошло это вовсе не среди кучки неуравновешенных индивидов, а среди миллионов людей.

Архетипов существует столь же много, как и типичных ситуаций в жизни. Бесконечное повторение запечатлело эти опыты в нашей психической систе­ме не в форме образов, наполненных содержанием, а вначале лишь в формах без содержания, представляющих просто возможность определенного ти­па восприятия и действия.

При возникновении ситуации, соответствующей данному архетипу, он ак­тивизируется и появляется побуждение, которое, как и инстинктивное влече­ние, прокладывает себе путь вопреки всем доводам и воле, либо приводит к конфликту патологических размеров, то есть к неврозу.

 

^ 3. Метод доказательства

Теперь мы вернемся к вопросу о том, как можно доказать существование архетипов. Поскольку архетипы имеют тенденцию создавать определенные психические формы, мы должны рассмотреть, каким образом и где можно получить данные демонстрирующие эти формы. Основным источником та­кой информации являются сновидения, которые обладают тем преимущест­вом, что, будучи непроизвольными, спонтанными творениями бессознатель­ной психики, представляют, следовательно, явления природы в чистом виде, не фальсифицированные с какой-либо сознательной целью.

Задавая вопросы пациенту, можно установить, какой из мотивов, появляю­щихся в сновидений, известен ему. Из тех мотивов, которые не известны ему, мы должны, естественно, исключить те, что могли быть ему известны; напри­мер, возвращаясь к упомянутому случаю Леонардо — символ грифа. Нам не известно точно, заимствовал ли Леонардо этот символ у Гораполло, хотя это было вполне возможно для образованного человека того времени — в те дни художники отличались широкими знаниями гуманитарных наук Отсюда, не­смотря на то, что мотив этой птицы является самым что ни на есть типич­ным архетипом, его существование в фантазии Леонардо еще ничего не до­казывает В этой связи необходимо найти такие мотивы, которые никак не могли быть известны сновидящему и, тем не менее, действуют в его снови­дении таким образом, что совпадают с действием архетипа, известного из исторических источников.

Другим источником необходимого нам материала может служить "активное воображение", под которым я подразумеваю последовательность фантазий, вызванных намеренной концентрацией. Я установил, что наличие нереализо­ванных, неосознанных фантазий, увеличивает частоту и интенсивность сно­видений, при осознании фантазий, сновидения меняют свой характер, стано­вятся слабее и появляются реже.

Из этого я сделал вывод, что сновидения часто содержат фантазии, кото­рые стремятся стать осознанными. Источниками сновидений часто являются подавленные инстинкты, которые имеют естественную тенденцию оказывать влияние на сознающий разум. В таких случаях пациенту просто дается зада­ние обдумать любой фрагмент фантазии, который кажется значимым для него — может быть, случайную идею или нечто осознанное во время сна — до тех пор, пока ее контекст, иными словами, ассоциативный материал, в кото­ром воплощен фрагмент, не станет видимым. Это не относится к методу "свободных ассоциаций", рекомендованному Фрейдом для анализа сновиде­ний, а является методом разработки фантазии путем наблюдения за последу­ющим развитием фантазии, которое дополняет фрагмент сна естественным путем.

Я не планирую вступать в дискуссию о технике этого метода в этой статье. Достаточно сказать, что получающаяся в итоге последовательность фантазий открывает бессознательное и раскрепощает материал, богатый архетипическими образами и ассоциациями. Очевидно, что этот метод может быть ис­пользован лишь в тщательно отобранных случаях. Он не совсем безопасен, так как может увести пациента слишком далеко от реальности. Поэтому вполне уместным будет предупредить о нежелательных последствиях при его необдуманном применении.

Наконец, очень интересные источники архетипических материалов могут быть обнаружены в заблуждениях параноиков, фантазиях, наблюдаемых в со­стоянии транса и сновидениях раннего детства: с трех до пяти лет.

Такой материал имеется в избытке, но он не будет иметь ценности, если исследователь не сможет найти убедительные мифологические параллели. Ес­тественно, что недостаточно просто увязать сновидение о змее с соответст­вующим мифологическим примером, так как никто не может гарантировать, что функциональное значение змеи в сновидении является тем же, что и в мифе. Для того, чтобы провести обоснованную параллель, необходимо опре­делить функциональный смысл индивидуального символа, а затем выяснить, имеет ли внешне параллельный мифологический символ одинаковый кон­текст и, следовательно, одинаковое функциональное значение. Установление таких фактов требует длительных и трудоемких исследований, кроме того, их демонстрация является неблагодарным занятием.

Чтобы символы не были оторваны от их контекста, необходимо дать ис­черпывающие описания как личностного, так и символического характера, что практически невозможно в рамках лекции. Я неоднократно пытался де­лать это, рискуя усыпить половину своей аудитории.

 

4. Пример

Пациент, мужчина тридцати с чем-то лет, страдал от параноидной формы шизофрении. Заболел он, когда ему было двадцать с небольшим. В нем всегда странным образом перемешивались интеллект, упрямство и фантастические идеи. Работал он обычным клерком при консульстве. В качестве очевидной компенсации за его весьма скромный образ жизни у него развилась мегало­мания: он считал себя Спасителем. Зачастую его беспокоили галлюцинации, приводя иногда к серьезным расстройствам. В периоды затишья ему позволя­лось самостоятельно прогуливаться по коридору больницы. Однажды я уви­дел его там, глазеющим, мигая, на солнце из окна и при этом совершающим странные движения головой. Он взял меня за руку и сказал, что хочет пока­зать мне кое-что. Он пояснил, что я должен посмотреть на солнце, полуприк­рыв глаза, и тогда я увижу солнечный фаллос. При этом, если качать головой из стороны в сторону, солнечный фаллос также будет покачиваться, порож­дая ветер.

Это наблюдение датировано в моих записях 1906 годом. А в 1910 году, когда я был погружен в исследование мифологии, мне попалась книга Дитриха, составляющая часть так называемого магического папируса и задуман­ная автором как литургия культа Митры ( Albrecht Dieterich, Eine Mithrasllturgic. London, 1903.). В книгу вошли различные настав­ления, заклинания и видения. Одно из видений было описано следующим образом: "Из чего-то вроде трубки происходит услужающий ветер. И ты узри, что от солнечного диска спускается вниз нечто, похожее на трубку. И в сторону западных областей будто дуст бесконечный восточный ветер. Если же возобладает другой ветер, в сторону восточных областей, то узришь подобное видение, сменяющееся в ту сторону". По-гречески "трубка" будет аулос, что означает "инструмент ветра", сочетание же аулос пахус у Гомера означает "толстая струя крови". Таким образом, поток ветра очевидно выхо­дит через трубку из солнца.

Видение моего пациента в 1906 г. и греческий текст, впервые изданный в 1910 г., достаточно далеко отстоят друг от друга, чтобы исключить возмож­ность криптомнезии с его стороны или чтение мыслей, с моей. Очевидное сходство двух видений невозможно отрицать, хотя кто-нибудь мог бы возра­зить, что это случайность. В этом случае следовало бы полагать, что видение не имеет связи с аналогичными образами или какого-то самостоятельного значения. Но это не так, ибо в некоторых средневековых картинах мы встре­чаем такую же трубку, свисающую с небес наподобие шланга, нижняя часть которого теряется в одеяниях Девы Марии. Через нее вниз слетает Святой Дух в облике голубя, чтобы оплодотворить Деву. Как нам известно из чуда сошествия Святого Духа на апостолов, Дух Святой первоначально восприни­мался как могучий, сильный ветер, пнеума, "ветер, дующий там, где захочет". В латинском тексте читаем: "Animo descеnsus per orbem solis tribuitur" (Гово­рят, что дух спускается с солнечного диска). Это представление характерно для всей позднеклассической и средневековой философии.

Таким образом, я вижу в этих видениях отнюдь не случайность, а возрож­дение идей, потенциально существовавших от века, которые можно встретить повсюду и в самые разные эпохи, — следовательно, идей унаследованных. Ошибиться здесь невозможно!

 

 

vivod-prikaz-2-ot-01-01-2009g-za-period-s-12-12-2008g-po-31-12-2008g.html
vivodi-1-teoreticheskaya-chast-evolyuciya-naloga-na-dobavlennuyu-stoimost-v-rf-ekonomicheskie-i-pravovie-osnovi-6.html
vivodi-i-rekomendacii-vvedenie-programma.html
vivodi-po-1-glave-professionalnogo-obrazovaniya-v-bashkirii.html
vivodi-po-rezultatam-ekzamenov-publichnij-doklad-2009-2010-uchebnij-god.html
vivodi-vyacheslav-harkiv.html
  • literature.bystrickaya.ru/distancionnij-konkurs-metodicheskih-idej-uchitelej-russkogo-yazika-i-literaturi-kanashskogo-rajona-chuvshskoj-respubliki.html
  • shkola.bystrickaya.ru/prilozhenie-k-scenariyu-teksti-pesen-scenarii-konkursnaya-programma-k-23-fevralya-30-scenarij-krossvord-i-zagadki-k-23-fevralya-32.html
  • teacher.bystrickaya.ru/glava-2-osnovaniya-viseleniya-bez-predostavleniya-drugogo-zhilogo-pomesheniya.html
  • turn.bystrickaya.ru/ot-kievskoj-rusi-do-verki-serdyuchki-gosudarstvennoe-uchrezhdenie-kulturi-g-moskvi.html
  • ucheba.bystrickaya.ru/prihod-v-kino-zadachi-hudozhnika-v-kinematografe-oscenariyah.html
  • portfolio.bystrickaya.ru/plan-raboti-na-2011-2012-uchebnij-god-soderzhanie.html
  • school.bystrickaya.ru/gidrogeologicheskoe-obosnovanie-i-proekt-vodozabora-podzemnih-vod-treshinovatih-izvestnyakov-eocenovogo-vozrasta.html
  • znaniya.bystrickaya.ru/programma-rassmotrena-i-utverzhdena-na-zasedanii-kafedri-protokol-ot-201-g.html
  • predmet.bystrickaya.ru/semnadcat-let-spustya-m-shrejn-erika-redaktoru.html
  • thescience.bystrickaya.ru/kafedra-anglijskogo-yazika-publichnij-otchet-samarskogo-liceya-informacionnih-tehnologij-za-2009-10-uchebnij-god.html
  • klass.bystrickaya.ru/azastan-respublikasi-blm-zhne-ilim-ministrlg-13-orta-mektep-kommunaldi-memlekettk-mekemes-zhoba-tairibi.html
  • literature.bystrickaya.ru/chast-tretya-piramidi-astrala-viktor-yurevich-kuvshinov.html
  • vospitanie.bystrickaya.ru/zadanie-44-kogo-ne-hvataet-veselaya-tablica-umnozheniya-moskva-2004-veselaya-tablica-umnozheniya.html
  • paragraf.bystrickaya.ru/zadachami-notarialnoj-deyatelnosti-yavlyayutsya-stranica-2.html
  • thesis.bystrickaya.ru/prilozhenie-2-sostavlenie-obosnovanij-polozhenij-shemi-territorialnogo-planirovaniya.html
  • reading.bystrickaya.ru/korobochka-v-kotoroj-nahoditsya-radost-golomolzin-evgenij-golomzina-marina-grani-novogo-mira.html
  • knowledge.bystrickaya.ru/neobhodimie-svedeniya-o-sobstvennih-periodicheskih-izdaniyah-npo-celevoe-planirovanie-kontaktov-12-osnovnie-etapi-pr-deyatelnosti-12.html
  • composition.bystrickaya.ru/otryad-udodoobraznie-udod-upupa-epops-l-pr-l-kr-chr-otryad-dyatloobraznie-ekologicheskij-vestnik.html
  • knigi.bystrickaya.ru/sbornik-statej-stranica-3.html
  • znanie.bystrickaya.ru/akvaterrarium-otchyot-municipalnogo-avtonomnogo-uchrezhdeniya-kulturi-permskij-zoopark.html
  • kanikulyi.bystrickaya.ru/zakon-vremeni-formula-zhizni-kak-obresti-lichnuyu-silu.html
  • uchit.bystrickaya.ru/sudya-oblastnogo-suda-alisheva-zhk-protoko-l-zasedaniya-kruglogo-stola-aktyubinskogo-oblastnogo-suda-po-voprosam.html
  • tetrad.bystrickaya.ru/v-sude-protiv-mami-i-deda-sostoyalis-ocherednie-vserossijskie-roditelskie-stoyaniya-v-zashitu-semi-detstva-i-nravstvennosti.html
  • uchitel.bystrickaya.ru/psihologicheskie-determinanti-mezhlichnostnogo-konflikta-u-devochek-podrostkov.html
  • kontrolnaya.bystrickaya.ru/rabochaya-programma-yakushevoj-lyubovi-ivanovni-po-uchebnomu-kursu-mirovaya-hudozhestvennaya-kultura.html
  • school.bystrickaya.ru/konkurenti-i-konkurentnaya-borba-element-marketingovoj-politiki.html
  • spur.bystrickaya.ru/metodi-vospitaniya-detej-v-priemnoj-seme.html
  • student.bystrickaya.ru/4-4-monitoring-uchastiya-uchashihsya-v-shkolnih-i-rajonnih-olimpiadah-str-44-5-perechen-dopolnitelnih-obrazovatelnih-uslug-str-45.html
  • spur.bystrickaya.ru/konvenciya-organizacii-obedinennih-nacij-protiv-korrupcii-pravila-provedeniya-antikorrupcionnoj-ekspertizi-normativnih.html
  • holiday.bystrickaya.ru/motiv-begushego-cheloveka-v-avtorskom-kinematografe-vtoroj-polovini-hh-veka-stranica-3.html
  • universitet.bystrickaya.ru/tablica-33-import-i-eksport-tekstilya-i-gotovoj-odezhdi-mln-doll-promishlennost-i-promishlennaya-politika-turcii.html
  • spur.bystrickaya.ru/kursovaya-rabota-po-obshej-fizike.html
  • knigi.bystrickaya.ru/sovremennaya-model-vospitatelnoj-deyatelnosti-klassnogo-rukovoditelya.html
  • student.bystrickaya.ru/-gorod-smenit-flag-informacionnij-byulleten-mestnogo-samoupravleniya-izdaetsya-asdg-po-soglasheniyu-s-okmo-s-fevralya-2008-g.html
  • upbringing.bystrickaya.ru/lekcii-po-ritorike-chast-11.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.